КАК ФЛИРТОВАЛИ И ЛЮБИЛИ В СТЕПИ

Это хорошо прослеживается в эпической и песенной культуре. Самые популярные любовные сюжеты — истории несостоявшихся союзов и утраты. Естай и Қорлан, Төлеген и Жібек — не просто литературные персонажи, а устойчивые культурные архетипы, в которых личное чувство вступает в конфликт с социальными нормами и оказывается обречённым.

И всё же даже в такой системе строгого контроля существовали моменты свободы — очерченные во времени и пространстве.

Одним из таких моментов был көш — сезонная перекочёвка. Это событие имело не только хозяйственный, но и ритуальный характер. Во главе каравана ехали самые красивые девушки — көштің көркі — «краса перекочёвки». Молодым мужчинам позволялось ехать рядом, беседовать, оказывать знаки внимания. То, что в иной ситуации сочли бы неприличным, здесь не просто допускалось, но становилось частью ритуала.

Другой возможностью для контакта и флирта были летние пастбища — жайлау. Лето в степи вообще концентрировало почти всю социальную жизнь: в этот сезон проходили праздники, свадебные тои и именно в это время молодёжь получала возможность встретиться, присмотреться друг к другу, осторожно проверить взаимный интерес.

Флирт почти никогда не происходил наедине. Одной из площадок для него был алтыбақан — большие качели, которые ставили во время празднеств. В окружении музыки, смеха и, конечно, посторонних глаз это мало напоминало современное свидание. Но именно здесь, в толпе, можно было обменяться взглядами, подать знак, подтвердить симпатию, не нарушая приличий.

Самым легальным способом остаться наедине была игра Ақ сүйек. Ее суть заключалась в том, что в лунную ночь далеко в степь забрасывали кость, после чего участники расходились на ее поиски. По негласному правилу молодые люди объединялись в пары. Эти короткие прогулки в темноте давали редкую возможность личного разговора.

Телесная близость тоже подчинялась иным правилам, чем в европейской традиции. Поцелуй не был привычной формой выражения нежности. Больше значило лёгкое прикосновение щеки к запястью. Вдохнуть аромат любимой — особенно её волос — тоже считалось особым проявлением нежности. Не случайно девичий лоб традиционно оставался непокрытым.

Стоит отметить, что любые романтические отношения разворачивались всегда с участием посредников — прежде всего жеңге, жены старшего брата. Она передавала послания, устраивала встречи, охраняя хрупкую границу между желанием и приличием.

Когда пара была уже засватана, то один из первых контактов наедине нередко происходил не напрямую, а через кереге, решётчатую стену юрты. Девушка находилась внутри, юноша — снаружи: достаточно близко, чтобы говорить, но и достаточно далеко, чтобы не переступить черту.

Когда начинались брачные переговоры, жених мог тайно приехать к невесте (ұрын бару). Формально визит был скрытый, но на деле все понимали и принимали, что такое может произойти. Во время ұрын бару будущие супруги получали редкую возможность увидеться и пообщаться в рамках дозволенного, обычно при посредничестве женщин из рода невесты. Поведение жениха строго регулировалось: он избегал встреч со старшими мужчинами, приносил подарки и демонстрировал уважение к правилам аула.

Парадокс степной жизни состоял в том, что её открытость делала интимные границы не слабее, а строже. Если приватность была четко обозначена, её очень уважали. Достаточно было вбить, например, в землю длинный шест — құрық, — чтобы дать понять: рядом уединилась пара. Всадники молча объезжали это место. Объяснений не требовалось.

Внутри аула эта приватность тоже соблюдалась. Молодожёнам, например, ставили отдельную юрту — отау. У каждого было своё пространство, и никому не приходилось сталкиваться в неловких ситуациях. Совместное проживание, которое распространено сейчас — это уже результат урбанизации, а не традиции.

Важно отметить, что весь описанный выше контекст был частью отношений засватанных, а затем вступивших в брак пар. Для тех же, кто решил пойти против воли родителей, существовал лишь один путь – сбежать вместе. Такие случаи никак нельзя путать с похищением невесты (алып қашу) без ее согласия. Алып қашу в традиционном обществе считалось тяжким преступлением и нередко приводило к межродовым конфликтам, которые обязательно доходили до судебного разбирательства. Выплата компенсации исчислялась не только большим количеством скота, но и предоставлением молодой девушки из рода похитителя. Ее отдавали без калыма. Если род похитителя не мог возместить ущерб за оскорбление, виновный джигит мог поплатиться жизнью.

Когда же пара действовала по обоюдному согласию, это было исключением, а не нормой. Обычно такое случалось, если девушку не засватали в детстве или у джигита не было возможности выплатить калым полностью. Но даже в этом случае родственники жениха приходили в дом невесты, просили прощения у её семьи и дарили будущим кудалар подарки. Другими словами, между всеми участниками процесса существовала договорённость. Но истории с «романтическими побегами» воспринимались как подрыв родовой морали и коллективных интересов.

Из-за ограничений романтики в повседневной жизни, она расцветала в фольклоре. Эпические сюжеты вроде «Қозы Көрпеш – Баян Сұлу» и «Қыз Жiбек» изображают любовь как судьбу — благородную, обречённую и нравственно требовательную. Она противостоит родительской власти и племенным интересам, требует верности до смерти и подчиняется понятиям чести и священной клятвы. Примечательно, что в этих историях женщинам отведена активная роль. Баян и Жибек выбирают, ждут, сопротивляются и отказываются, утверждая свою волю в той системе, что лишает их формальной власти.

Еще один пример романтической, но трагической любви — песня «Құсни Қорлан», написанная казахским акыном и композитором Естаем Беркимбаем. Она кристаллизует эту трагическую чувствительность. Основанная на личной биографии поэта, песня рассказывает о любви к Қорлан — девушке, на которой он не мог жениться из-за недостатка средств на калым. По традициям того времени, судьба девушки решалась родом и материальным положением жениха, а не личным выбором. Қорлан была выдана замуж за другого, а вместе с ней «утрачена» и мечта о счастье. Именно после этого трагического разрыва Естай создаёт песню, в которой личная боль перерастает в художественный образ.