Роман-эпопея «Путь Абая» Мухтара Ауэзова переведен более чем на 100 языков мира и давно стал одним из главных произведений, рассказывающих миру о казахской культуре. Но его значение не исчерпывается биографией великого поэта. На страницах романа оживает повседневная жизнь казахской степи: хозяйственный уклад, общественные отношения, обычаи, представления о чести и родстве, ритуалы, сопровождавшие человека от рождения до смерти. По сути, «Путь Абая» — это масштабная этнографическая энциклопедия кочевого мира. Многие описанные в романе традиции сегодня почти забыты, другие сохранились лишь фрагментарно, а смысл некоторых и вовсе утрачен. Между тем именно в таких, на первый взгляд, незначительных деталях раскрывается логика степной жизни и система ценностей, определявшая существование целого народа.
Специально для Qalam абаевед и этнограф Алмахан Мухаметкалиқызы рассказывает о таких исчезнувших из современной жизни обычаях и традициях, описанных Ауэзовым, и объясняет, какое место они занимали в жизни казахского общества и самого Абая.
Предсказывать погоду по звездам
Жизнь кочевников во многом зависела от умения понимать природу. Отправляясь в дальний путь, перекочевывая на летние пастбища и зимовки, люди ориентировались по небу.
Особым уважением пользовались те, кто умел «читать» знаки природы: ночью они наблюдали за звездами, днем — за солнцем, а по малейшим изменениям окружающего мира могли прогнозировать погоду.
Чингиз Кенжебаев. Покой. 1989 год / Bonart.kz
В романе «Путь Абая» прекрасно описаны знатоки степных примет, которые по появлению молодого месяца, яркости звезд, восходу и закату солнца умели предсказывать ненастье и заранее определять, когда с наступлением весны пора покидать зимовки и перекочевывать со скотом на летние пастбища. Таких примет было немало. Например, если овцы на пастбище паслись, повернувшись в одну сторону, считалось, что это предвещает скорый буран. Если на закате по обе стороны солнца появлялись светлые пятна, кочевники ждали улучшения погоды. А если собака или кошка сворачивались клубком или спали, спрятав морду, ожидали дождя или снега.
В главе «Над бездной» описано, как знание степи и звезд помогало ориентироваться в дороге. Барымташы Бесбесбай, опытный участник набегов, объясняет своим спутникам, как не сбиться с пути:
«По мере того как сгущалась вечерняя темнота, шаг всадников становился все быстрее. В эту безлунную ночь на небе одна за другой проступали звезды. Бесбесбай сделал знак рукой: «Придержите коней!» – и передал всему отряду то, что ранее поручил ему Есентай и с чем он сам был согласен. Прижав под мышку свою длинную тяжелую дубинку-шокпар и указывая плетью в небо, он показал всей группе Полярную звезду – Темирказык.
— Эй, джигиты! Послушайте меня, запомните хорошенько! Вон та одинокая звезда – Темирказык. Не ровен час, если во время погони или бегства кто-нибудь из вас отстанет от сородичей или отряд ваш разделится, помните одно: в суматохе и спешке, не зная, где свои, а где чужие, легко можно угодить в беду. И тогда вашим верным проводником станет эта звезда. Направляй хвост коня прямо на нее и держи путь! – сказал он и снова поскакал рысью».
Сыбаға
Сыбаға – это часть мяса, которую по казахскому обычаю оставляли для почетного гостя, родственника или человека, который по каким-либо причинам не смог приехать. При этом каждому полагалась своя часть в зависимости от возраста и положения.
Значение этого обычая было гораздо шире, чем простое гостеприимство. Во время зимнего забоя скота состоятельные семьи специально откладывали часть мяса для одиноких стариков, сирот и нуждающихся. Такую долю называли өлі сыбаға или қара сыбаға.
В романе-эпопее «Путь Абая» подробно описаны и другие обычаи казахского гостеприимства: сыбаға, ерулік – угощение для новых соседей, и айырылыспақ – прощальное угощение перед отъездом.
С. М. Дудин. В казахской юрте.Казахстан, Семипалатинская область, 1899 год / ЦГА КФДЗ
Айырылыспақ – прощальное угощение, которое устраивали перед перекочевкой с зимовки на летние пастбища в надежде вновь встретиться . В главе «В смуте» обычай приносить сыбаға описывается так:
«У всех этих золовок, снох и невест был такой обычай – два раза в год приносить сыбага в дома Кунанбая. Одно угощение приносилось весной. Если за всю зиму они не имели возможности видеться и общаться друг с другом, то весной, при первой же совместной стоянке, они по очереди посещали каждый дом, начиная от Большой юрты, где сидела Зере, и до дома Кунке. Они приносили с собой вяленое мясо, сохраненное с зимы. Второй раз они приносили угощение, когда, как сейчас, наступало время расходиться по своим зимовкам».
В казахской традиции этот обычай был своего рода давней системой взаимной поддержки: он помогал людям сохранять добрые отношения, поддерживать друг друга и не терять взаимного уважения. Не случайно говорили: «Сыйға – сый, сыбағаға – бал» – «На подарок отвечают подарком, на сыбаға – медом».
Отдать ребенка в знак примирения
Среди казахских обычаев существовал и такой, который сегодня трудно представить. Чтобы прекратить затяжную вражду между двумя родами, остановить барымту и положить конец кровопролитию, одна из сторон могла передать другой ребенка. Это был не жест покорности и не форма заложничества. Напротив, такой поступок считался высшей формой примирения. Ребенок становился живым символом нового родства, которое должно было заменить прежнюю вражду.
Олег Коминарец. Дети у юрты. 2017 год / Bonart.kz
Исторические источники и казахские шежире свидетельствуют, что к этому обычаю прибегали прежде всего во время крупных межродовых конфликтов, когда обычных переговоров уже было недостаточно. Передавая мальчика или девочку, стороны создавали между собой новую линию родства: потомки такого ребенка становились друг другу жиен и нағашы — родственниками по материнской линии. Кровное родство становилось гарантией мира. Ауэзов обращается к этому обычаю в главе «Схватка». После земельного спора между Кунанбаем и Божеем двухлетнюю Камшат, дочь Айгыз, отдают в семью Божея, чтобы положить конец распре.
«На следующий день, перед самым отъездом людей Божея, раскрылся наконец загадочный смысл слов, которые Абай слышал в Каркаралинске. Айгыз лежала на полу своей юрты, рыдая и припадая к земле. Карабас взял из её рук Камшат, наспех одел девочку и унес в Большую юрту.
Ласковые слова Улжан, которая тоже принялась утешать Айгыз, были тому верным подтверждением. Кунанбай некоторое время сидел молча, а затем заговорил:
– Разве таков обычай у родичей? Чтобы примирить враждующие роды, выдают девушек за калым, отдают их, как рабынь или жен. Но мы, отдавая её, отдавали как родную дочь, как дитя от плоти своей. Разве на поношение мы её отдали? Теперь всё бремя ложится на Божея. По совести говоря, почему моё дитя не может стать его ребенком? Если же он ощетинится, как ёж, сочтет её чужой, вражеским отродьем, то вся вина и долг лягут на его плечи. Даже если я виноват, то виноват я. Но разве виновата малютка, которую вынули из колыбели и отдали ему на грудь, как человеческое дитя? Если Божей не сумеет растолковать этого хотя бы своим бабам и родичам в ауле, то грош ему цена – только в грязной воде утопиться! – закончил он».
Ребенка, отданного в знак примирения, уже не возвращали в родной аул: он оставался в новом роду и становился его частью. Если ребенок был еще мал, его растили и воспитывали наравне с другими детьми в семье. Если же отдавали взрослую девушку, она входила в другую семью как невестка. Человека, отданного в знак примирения, никогда не считали «рабом» или «невольницей». Напротив, к нему относились с особым уважением, поскольку он становился символом родства и залогом мира между двумя сторонами.
Аменгерство
Сегодня аменгерство чаще воспринимают как один из старинных семейных обычаев. Однако в традиционном казахском обществе это была полноценная правовая норма, закрепленная в степном праве.
И в «Ескі жарғы» Есим-хана, и позднее в «Жеті жарғы» Тауке-хана существовали положения, регулировавшие так называемый жесір дауы — споры, связанные с вдовой. Их главной задачей было не допустить конфликтов между родами после смерти мужчины.
Смысл аменгерства заключался прежде всего в сохранении семьи. После смерти мужа его имущество не должно было переходить в другой род, дети не должны были оставаться без поддержки, а вдова — без защиты. Забота о них считалась обязанностью всей общины.
С. М. Дудин Богатая женщина с детьми. Казахстан, Семипалатинская обл. 1899 год / Alamy
Вопрос о том, за кого должна выйти замуж вдова, решали старейшины рода и совет биев, а за нарушение установленных норм предусматривались суровые взыскания – возмещение скотом. В романе Мухтара Ауэзова этот обычай подробно раскрывается на примере того, как Абай по праву аменгерства женится на Еркежан, вдове своего младшего брата Оспана:
«...Сегодня во второй половине дня в ауле Оспана собрались все близкие. Если в недавней распре из-за жатаков Абай был столь горячим, упрямым и непреклонным спорщиком, то сегодня он был совершенно инертен. Другие вожделели лишь долю в наследстве, Абай же не разделял этого пыла. Потому и в дальнейшей беседе он сохранял сдержанную холодность.
Абай первым делом дал высказаться самому Такежану. Тот говорил пространно; начав с того, что «за покойником в могилу не ложатся» и «каждый живой продолжает жить», он подвел к тому, что делить скот ушедшего – это исключительное право трех братьев от одной матери. Он дал понять, что его мнение совпадает с мнением Искака. А так как Абай еще не открыл своих мыслей насчет раздела, Такежан прямо спросил его о намерениях.
Перед самым уходом Шубара и Ербола Абай наказал им:
– Прежде всего добейтесь от всех троих только одного слова. К тому обязывают обычай отцов и шариат. У них есть живые аменгеры. Мы твердо решили, что все они должны выйти замуж. Пусть для начала они дадут на это свое согласие!»
В кочевом обществе аменгерство позволяло сохранить в семье не только имущество и скот, но и семейные устои, честь и доброе имя рода, передавая их из поколения в поколение.
Аманат қою
Аманат қою – старинный казахский обычай временного погребения умершего с тем, чтобы позднее перезахоронить его в другом месте. Он сложился в кочевой среде под влиянием климатических и социальных условий. Когда не было возможности провести погребение со всем полагающимся церемониалом в подобающем месте, например во время суровых зим, или в ходе войн, проводили аманат қою. Тело временно оставляли в горной пещере, овраге или у обрыва, выбирая подходящее место, укрывали его и обязательно оставляли знак. Позже, когда появлялась возможность, тело перевозили к месту постоянного захоронения. Нарушить аманат, разрушить временное захоронение или надругаться над останками считалось тяжким грехом и поступком, навлекающим проклятие.
Бронислав Залесский. Могила / Bonart.kz
При погребении обязательно присутствовали старейшины рода и близкие родственники умершего. Место тщательно запоминали, чтобы впоследствии безошибочно его найти. После временного погребения кто-то из тех, кому поручали провести обряд, или мулла трижды произносил вслух: «Мать-Земля, это тебе на хранение!» Собравшиеся хором отвечали: «Аманат, аманат!», подтверждая тем самым сказанное. В романе этот обычай описан после смерти сына Абая Абиша. Он умер в Алматы после тяжелой болезни, но из-за суровой зимы его тело не смогли сразу доставить на родину. Поэтому Абиша до весны оставили на временное погребение на мусульманском кладбище Алматы. В романе этот момент описан так:
«...Проводить Абиша в последний путь собралось множество жителей Алма-Аты. Хмурое, серое и унылое небо, долгое время висевшее над городом, вдруг прояснилось и засияло чистой, прозрачной лазурью. Огромная толпа провожатых медленно шла по Ташкентской аллее к казахскому кладбищу, чтобы предать Абиша земле. Вырытая с нишей-лахатом могила дышала сыростью, земля в ней была холодной и промерзшей. Тонкое, хрупкое, но высокое тело Абиша, завернутое лишь в белый саван, опустили в эту холодную черную землю. Большое сердце, чистая, как белый снег, душа легли в эту могилу. Майкан и Отегельды, бережно опуская тело Абиша в лахат своими руками, произнесли: «Аманат, аманат!» – и вся стоявшая вокруг толпа в один голос повторила эти слова».
Ранней весной Абай перевез тело сына на родину и похоронил на кладбище Кунанбая в Акшокы.
Қынаменде
Сватовство в казахской традиции не ограничивалось договоренностью между двумя семьями. После него следовала целая череда обрядов, каждый из которых имел собственное значение и строго определенный ритуал. Одним из самых ярких было қынаменде — первый приезд жениха в аул невесты. Қынаменде становилось первым публичным появлением жениха перед новой родней и всей молодежью аула. Вместе с друзьями он приезжал в дом невесты, где его уже ждали песни, игры, шутливые состязания и многочисленные обряды.
С происхождением самого слова связано несколько объяснений. По одной версии, оно восходит к выражению «қинамаңдар» — «не мучайте», которым будто бы встречали жениха, заранее предупреждая о предстоящих испытаниях. По другой — к шуточному айтысу «Кінә менде» («Вина на мне»), который устраивали между родственниками невесты и спутниками жениха.
Поклон жениха невесте и её семье. Туркестанский альбом / Wikimedia Commons
Какой бы ни была этимология, смысл обряда оставался неизменным: это была игра, где каждая сторона старалась проявить находчивость. Родня невесты встречала приехавшую сторону жениха весельем и различными испытаниями. Между женге невесты и друзьями жениха устраивали шуточный айтыс в стихах, где каждый старался блеснуть остроумием.
Ауэзов подробно воспроизводит эти традиции, рассказывая о сватовстве Кунанбая и Алшынбая и о первой поездке Абая к Дильде после помолвки.
«Самым дорогим в калыме являлся серебряный слиток бесикжамба, отлитый в форме колыбели. Этот главный дар, преподнесенный свату Алшинбаю, назывался илу. Обеим сторонам известно, что илу является ответом на киит. Десять лет назад, когда Кунанбай приехал в аул Алшинбая свататься и обручил Дильду с Абаем, аул Алшинбая в качестве киита преподнес главному свату Кунанбаю серебряный слиток. Тот серебряный слиток назывался тайтуяк и был меньше этой колыбели-бесикжамбы. Вообще говоря, по обычаю, илу и киит по своей ценности должны быть примерно равны».
На қынаменде жених надевал особый наряд, который выделял его среди остальных. По этой одежде сразу можно было узнать жениха, впервые приехавшего к родным невесты. Так был одет и Абай во время своего первого приезда к Дильде:
«...Жумагул, направляясь в сторону аула, предупредил:
– Постой, погоди, поднимут крик, что на твоей шапке нет перьев филина! Да если не натянешь тымак на самые глаза, то запросто могут и по щекам надавать. Что вы двое? Ты да Ербол еще натерпитесь всякого. Что поделать, только и останется, что со всем соглашаться! Ведь прикреплять перья филина – обычай для любого жениха. Мало того: надеть красный суконный чапан, сапоги на высоком каблуке, нацепить перья филина на необыкновенно высокий тымак – таков был обычай для каждого жениха в этих краях. Перед выездом из аула Зере и Айгыз приготовили для Абая этот наряд. И хотя старая бабушка обычно во всем потакала любимому внуку, на этот раз она осталась непреклонной и строго приказала ему:
– Это обычай твоих предков! Сваты не тебя будут укорять, если ты нарушишь обычай. Скажут: „Разве отец его не был когда-то женихом, а мать – невестой?“ – и станут винить нас, родителей. Надевай! – и перед самым отъездом заставила Абая надеть весь этот наряд жениха».
В старину на қынаменде девушки и молодые женщины наряжались в яркие одежды и вместе с невестой красили ногти хной.
