«ОТЕЦ НАЦИОНАЛЬНОГО ИСКУССТВА»

Отец будущего академика, Куан, был человеком просвещённым: владел и старой чагатайской грамотой, и новой джадидской письменностью. Хотя в официальных советских анкетах, где биография человека должна была правильно укладываться в идеологические рамки классовой борьбы, Куана описывали как «простого труженика». Судя по всему, Жубанову в те годы приходилось слегка корректировать сведения о своём происхождении. Так, в автобиографии, написанной им на русском языке, находим следующие строки:

На самом деле Куан вовсе не был «крестьянином-середняком», а наоборот – человеком вполне зажиточным, который пользовался большим уважением среди соплеменников и являлся одной из влиятельных фигур в своем краю. Неудивительно, что в автобиографии Жубанова есть и такое свидетельство:

Но не только это красноречиво свидетельствует о просвещённости Куана. Его старший сын, Кудайберген, окончил престижное медресе «Хусаиния» в Оренбурге, после чего продолжил образование в Санкт-Петербурге. Младший, Ахмет, поначалу учился в русско-казахских школах, а позже, последовав за братом, получил там же базовое музыкальное образование. Поэтому несложно предположить, что благодаря семейному достатку юный Ахмет рос в благополучии и почти не знал нужды.

Свободно владевший русским языком, Куан был человеком авторитетным — к его слову прислушивались как соплеменники, так и представители местного волостного управления. К примеру, он обратился с прошением к местной власти, чтобы одно из двух училищ, выделенных для Темирского уезда, открыли именно в его ауле. Просьба была удовлетворена, и в 1913 году в Акжаре распахнуло двери «Уркачевское одноклассное русско-киргизское училище». Несмотря на название, обучение в нём длилось три года, а все предметы преподавались исключительно на русском языке.

Именно в стенах этой школы началось становление будущего «отца национального искусства» Ахмета Жубанова: здесь он был лучшим по успеваемости среди сверстников и здесь же постиг азы музыкальной грамоты. Его первый учитель, Хусаин Ашгалиев, не только прививал мальчику тягу к наукам, но и обучал его игре на различных инструментах.

Актюбинская земля издревле считалась родиной кюев, где всегда ощущался дух великого Казангапа Тлепбергенулы — автора знаменитого цикла «Шестьдесят два Акжелена». Сохранились свидетельства, что маленький Ахмет уже в пять лет приводил слушателей в восторг, исполняя кюй Казангапа «Штат». Произведения этого мастера и других народных виртуозов он перенимал у старого домбриста по имени Талым.

Блестяще окончив русско-казахское училище, в 1916 году он поступил в русскую школу на станции Джурун. После её окончания в 1918 году молодой Ахмет намеревался поступить в реальное училище в Уральске. И, казалось, этому ничто не должно было помешать: и финансовые возможности, и уровень подготовки вполне позволяли сделать этот шаг, однако в дело вмешались падение царской власти в России и последовавшая Гражданская война.

В тот же год не стало его отца и главной опоры — Куана. Старший брат, Кудайберген, был полностью погружён в учёбу в Оренбурге, и все заботы о большой семье легли на плечи 13-летнего Ахмета.

С установлением советской власти он начал работать секретарём сельского совета, а в 1924 году вступил в комсомол. Окончив в 1925 году курсы подготовки учителей в Актобе, Ахмет вернулся в родной аул Акжар и посвятил себя просвещению населения. Занимаясь педагогической деятельностью, он находил время и для музыки. К этому моменту он уже сформировался как виртуозный домбрист, способный состязаться с мастерами в исполнении «Акжеленов», а в народе за ним прочно закрепилась слава композитора-кюйши.

Стоит отметить, что в те годы Ахмет Жубанов, помимо домбры, освоил мандолину и скрипку, во многом самостоятельно оттачивая свои музыкальные навыки. Твёрдо осознав, что без безупречного знания нот к большой мечте не приблизиться, он выписал по почте учебники — «Нотную грамоту» Исаака Пирожникова и руководство по «Теории музыки» Николая Потоловского. В ту пору в казахские степи как раз пришло немое кино, и Ахмет познакомился со скрипачом Петром Чернюком, который сопровождал киносеансы живым исполнением. Он не только подружился с музыкантом, но и стал брать у него частные уроки игры на скрипке и сольфеджио.

Разглядев в Ахмете Жубанове незаурядный дар, Чернюк посоветовал ему отправиться за полноценным музыкальным образованием в Ленинград. Обстоятельства сложились удачно: в 1929 году Ахмет отправился в путь вместе со своим старшим братом Кудайбергеном, который как раз поступал в аспирантуру Института восточных языков имени А. Енукидзе.

Как вспоминал сам Ахмет Жубанов, первым делом он отправился в Ленинградскую консерваторию. Перед маститыми педагогами, известными на весь Союз, — композитором Белецким и профессором Ованесом Налбандяном — он исполнил на скрипке казахскую песню «Екі жирен» по нотам А. Затаевича. Налбандян тогда честно заметил:

После этого приемная комиссия направила его в музыкальный техникум имени Глинки, где его наставником стал Лев Этигон, студент выпускного курса. Однако из-за того, что обучение там было платным, Ахмет покинул техникум и вновь попытал счастья в консерватории, подав заявление на класс гобоя. Успешно выдержав экзамены, он был зачислен. Так он наконец-то обрел полноценный статус студента и получил право на стипендию.

Преподаватель по специальности, профессор Фёдор Ниман, искренне восхищаясь дарованием юноши, подарил своему любимому ученику авторский учебник «Школа игры на гобое». В те годы Фёдор Ниман возглавлял русский оркестр имени Андреева, поэтому часто брал Ахмета с собой на репетиции, приобщая его к внутренней жизни коллектива, знакомя с его составом и репертуаром. Именно тогда, в Ленинграде, у Ахмета Жубанова и зародилась мечта — создать в будущем казахский оркестр народных инструментов, который позже получит имя Курмангазы.

В консерватории он не ограничивался только классом гобоя, но параллельно обучался на историко-теоретическом факультете. Глубоко осваивая такие сложные дисциплины, как полифония, гармония, инструментоведение, история музыки и акустика, он быстро заслужил признание профессорского состава. В 1932 году он экстерном окончил Ленинградскую консерваторию сразу по двум специальностям и поступил в аспирантуру музыкального отдела Академии искусствознания.

Список наставников Ахмета Жубанова в те годы был поистине впечатляющим. К примеру, среди его учителей были искусствовед Б. Асафьев, автор первого исследования о казахской музыке, а также такие признанные на мировом уровне знатоки истории музыки и музыковеды, как З. Эвальд, Е. Гиппиус, Ю. Тюлин, М. Чернов, Р. Грубер и сам А. Римский-Корсаков. Получив закалку в столь высокой интеллектуальной среде, Жубанов утвердился в мысли, что возрождение национальной культуры — его истинное призвание. Он детально фиксировал в своих записях все культурные события Ленинграда, по крупицам собирая идеи для своих будущих свершений.

Однако в 1933 году Ахмету Жубанову пришлось прервать обучение в аспирантуре и взять академический отпуск. Причиной стал срочный вызов из культурно-просветительного отдела крайкома ВКП(б) и Наркомата просвещения Казахстана — его профессиональные навыки потребовались для организации работы недавно открывшегося музыкального техникума.

По прибытии в Алматы Ахмет Жубанов был назначен завучем в первом специализированном музыкальном техникуме. Помимо административных забот, он вёл курс лекций по теории музыки. Прямо при учебном заведении Жубанов открыл экспериментальную мастерскую по изготовлению инструментов, куда пригласил братьев Бориса и Эммануила Романенко. Именно эти мастера разработали новые модификации кобыза и домбры, приспособленные для оркестрового звучания. Параллельно он пригласил в Алматы Евгения Брусиловского — и вскоре родилась первая казахская опера «Кыз-Жибек».

Но главной страстью Жубанова, не знавшего ни минуты покоя, была идея создания полноценного домбрового оркестра. Для этого предстояло проделать колоссальную работу: усовершенствовать инструменты и подготовить молодых исполнителей, обладавших нотной грамотой. Благодаря его невероятному упорству уже в 1933 году появился ансамбль из 11 человек, ставший предвестником полноценного оркестра. А в 1934 году коллектив триумфально выступил на Всеказахстанском слёте народных талантов, после чего был преобразован в Национальный оркестр имени КазЦИК. В 1944 году оркестру было присвоено имя великого композитора Курмангазы Сагырбайулы.

Создание Казахского оркестра имени Курмангазы стало вехой в истории национального искусства. И хотя Ахмет Жубанов опирался на опыт ленинградского оркестра русских народных инструментов, при формировании казахского коллектива он пошёл особым путём. К примеру, в русских оркестрах не было смычковой группы, хотя те же гудки существовали. Жубанов же сохранил подлинный национальный колорит, введя в состав оркестра кобызы.

Изготовив шесть видов домбры — прима, секунда, альт, тенор, бас и контрабас, — он значительно обогатил её тембральную палитру. А когда добавил ещё и зурну (каз. сырнай), исполнительские возможности коллектива достигли нового уровня. Такое решение — строить оркестр, опираясь на исконно национальное звучание, — оказалось блестящим ходом. Главный успех заключался в том, что казахские кюи сохранили свою природную аутентичность, а гармоничное слияние кобыза и домбры на Декаде казахского искусства в Москве поразило всю союзную интеллигенцию.

К сожалению, триумф первого оркестра, ставшего истинной гордостью народа, пришёлся не по вкусу партийным идеологам. Те, кто привык видеть в казахском фольклоре лишь «сырьё» для камерных жанров, выступили с резкой критикой. Даже соратники Жубанова, такие как А. В. Затаевич и Е. Г. Брусиловский, долгое время — если не открыто, то в частных суждениях — не могли принять оркестровое прочтение казахских кюев. Их главный довод сводился к тому, что народная музыка обретёт истинное величие лишь в стенах симфонических или камерных залов.

Ахмет Жубанов сумел растопить этот лёд скепсиса, включив в репертуар национального оркестра небольшие шедевры западноевропейских и русских классиков. Примечательно, что, несмотря на переменчивое отношение оппонентов к его творчеству, он предпочитал не впадать в ответную критику. Напротив, в своих публикациях он неизменно подчёркивал ценность их трудов, а в юбилейных речах всегда находил для коллег слова искренней поддержки и признания.

В 20 веке казахскому народу довелось пережить множество трагических потрясений: Октябрьская революция, Гражданская война, голод, репрессии, Вторая мировая война и последовавшую за ней кампанию по борьбе с «буржуазными националистами». Всё это оставило тяжёлый след и в судьбе Ахмета Жубанова.

Открытая травля началась после 19 ноября 1938 года, когда был расстрелян его брат, Кудайберген Жубанов — первый казахский профессор языкознания и тюркологии, заложивший основы казахской лингвистики. Как родного брата «врага народа», Жубанова уволили из оперного театра, где он был дирижёром, и в том же году отстранили от руководства оркестром народных инструментов, который он буквально создал своими руками.

Хотя сам он лишь чудом избежал застенков, его произведения и научные труды оказались под жёстким прессом цензуры. В первую очередь под запрет попали просветительские очерки о национальном искусстве.

В 1950 году в отношении Ахмета Жубанова началась масштабная кампания по дискредитации — поводом послужили его труды по истории казахской музыки. В редакционной статье под заголовком «Выкорчевать до конца остатки буржуазного национализма», вышедшей в 12-м номере журнала «Советская музыка» за 1951 год, утверждалось следующее:

После выхода этой статьи в Центральном комитете Казахстана на протяжении двух дней решалась его участь. В тот период вместе с Ахметом Жубановым под политическим преследованием оказались писатель Мухтар Ауэзов и историк Ермухан Бекмаханов.

28 сентября 1951 года в газете «Казахстанская правда» была опубликована статья «О неправильном направлении в музыковедении Казахстана», в которой книга Жубанова «Казахские народные композиторы» подверглась жёсткой критике и была заклеймена как труд, «написанный в буржуазно-националистическом духе».

После этой травли Ахмет Жубанов был вынужден оставить пост ректора консерватории, а также был исключён из партии. Он лишился всех руководящих должностей в Академии наук Казахстана и других общественных организациях. Предвидя, что следующим шагом преследователей станет арест, он принял решение тайно уехать в Москву. Как члену Союза композиторов СССР, московские коллеги оказали ему поддержку, сделав всё возможное, чтобы обеспечить его безопасность. Так он получил возможность сосредоточиться на творчестве в подмосковном Доме композиторов.

Примечательно, что именно в это время были написаны его фундаментальные монографии «Струны столетий» и «Соловьи столетий». Кроме того, в годы вынужденного изгнания он переложил на бумагу множество инструментальных и оркестровых сочинений. Так выдающийся деятель казахского искусства был вынужден три года прожить в Москве — далеко от родины, вопреки своей воле. В официальной биографии академика этот период позже был деликатно завуалирован фразой «освобождён от должности ректора в связи с отъездом в научно-творческую командировку».

На родину он вернулся лишь в 1953 году, когда дыхание политического террора наконец начало стихать.

Однако на этом преследования Ахмета Жубанова не прекратились. В 1958 году он возглавил Декаду казахского искусства и литературы в Москве. Но едва смолкли овации, как на него вновь навесили клеймо «националиста», а со стороны коллег-недоброжелателей градом посыпались обличительные статьи.

В Центральный комитет полетели доносы: якобы Жубанов намеренно исключил из программы оперу Глинки «Руслан и Людмила», расценив это как акт политической неблагонадёжности. В действительности же оперу не допустила к показу специальная комиссия ещё до выезда в Москву — из-за «слабого уровня постановки», так что Жубанов к этому решению не имел никакого отношения. Истинная же причина, о которой умалчивали жалобщики, крылась в оглушительном успехе оркестра имени Курмангазы.

До самого закрытия Декады всё внимание публики было приковано именно к нему. Тогда же произошёл случай, ставший легендой: в переполненном зале, где собралась элита всех пятнадцати союзных республик, зрители заставили оркестр несколько раз повторить «Сарыарку» Курмангазы и разразились бурей аплодисментов с возгласами: «Слава автору! Автора на сцену!». Центральные газеты наперебой публиковали восторженные отзывы.

Весь этот триумф явно задел самолюбие коллег, проникнутых «великодержавными» чувствами, и тех местных деятелей, кто привык раболепствовать перед чужим искусством, принижая своё. По их мнению, казахский фольклор не имел права претендовать на лавры, сопоставимые с академической классикой. Однако, как ни затягивали это разбирательство, найти в поступках Жубанова хоть какую-либо брешь так и не удалось.

Тем не менее череда этих испытаний в конечном итоге подорвала его здоровье. И если к постоянным преследованиям и слежке Жубанов уже в какой-то мере притерпелся, то по-настоящему его ранило другое — доносы коллег и учеников, предательство тех, кому он безгранично доверял. Эта боль не отпускала его до самой смерти.

Когда Ахмет Жубанов уже был прикован к постели, его пришёл навестить Бауыржан Момышулы. В своих мемуарах легендарный полководец так описывает последнее прощание с великим композитором:

В тех же воспоминаниях Бауыржан Момышулы описывает, как похоронная процессия проходила мимо здания консерватории. Из окон доносилась скорбная музыка — казалось, само искусство оплакивало уход человека с необъятным сердцем, а эти звуки пронзали до самых глубин души.

На заре каждой эпохи рождаются великие сыны и дочери, чей приход становится истинным благословением для народа. Академик Ахмет Жубанов был именно такой исключительной личностью — он открыл миру казахскую духовность, заложил основы профессиональной национальной музыки и беззаветно посвятил этому всю свою жизнь. Его наследие и духовный завет, оставленные им на том «тернистом и скользком пути», пребывают с нами и по сей день, отзываясь в вечном и величавом звучании кюев.