Дионисио Вердагер. Абд ар-Рахман III принимает посла. 1885 год / Wikimedia Commons
В своем курсе лекций историк-медиевист Ирина Варьяш рассказывает о том, как примерно 800 лет мусульмане владели Испанией, превратив ее в одну из самых развитых и процветающих областей Европы в средние века. Третья лекция посвящена мусульманской учености и ее роли в формировании интеллектуальной культуры Запада.
Али Ахмет, студент американского университета, как-то был на вечеринке, и один из его американских друзей сказал ему: "Смотри, Али, как здорово – ты смог приехать в нашу страну, учишься здесь, мы свободно общаемся, дружим и сидим у нас дома. Никаких барьеров и ограничений, мы принимаем тебя на равных. Это и есть американская свобода!". Али в ответ с готовностью кивнул: "Это так, и я благодарен за это Америке и вам, моим друзьям. Но, знаете, если бы вы приехали к нам, говорили по-арабски, носили вместо джинсов нашу одежду, соблюдали наши обычаи, мы тоже были бы вам рады и принимали бы вас как своих у себя дома"...
Европейцы, а вслед за ними американцы, действительно, привыкли воспринимать самих себя в отношениях с исламскими странами дающей стороной. Не сложно заметить, что тот, кто дает, имеет внутреннее право требовать, например, навязывать свои стандарты, и тем самым стремится контролировать. А это уже очень давнее, уходящее корнями в Средневековье, мечтание латинского мира — потеснить из Средиземноморья ислам, отнять у него гегемонию на море и в торговле, научиться контролировать этот могучий, сказочно богатый и опасный в своей непонятности мусульманский мир.
Правда, однако, состоит в том, что современная цивилизация решает принципиально иную задачу. Давно пора оставить в прошлом крестовые походы и колониальные войны с их идеей передела мира и установления монополии на истину. Перед человечеством сейчас открываются новые горизонты, очертания которых обозначены развитием искусственного интеллекта, глобального рынка и потребления в цифровом пространстве. Для того, чтобы жить в этом "едином мире", мы учимся сейчас принимать друг друга без различия рас, этнической, религиозной, гендерной принадлежности. Учимся видеть друг в друге людей, просто людей и каждого, самостоятельно ценного, человека. Во всяком случае, именно таков горизонт самых актуальных научных работ по философии и этике, антропологии и биологии сегодня.
Для того чтобы принять друг друга, надо как минимум увидеть, чему мы друг у друга научились, что восприняли, почему наш союз сделал каждого из нас сильнее и лучше. И если с европейско-американским вкладом в современную цивилизацию все более или менее ясно всем, то ни европейцы, ни американцы не имеют сколько-нибудь точного представления о том, чем они обязаны мусульманской стороне. Более того, и жители исламских стран осведомлены об этом крайне мало. Сказываются те самые навязанные стандарты в образовании, научной деятельности, образе жизни, которые, бесспорно, сложились по весьма веским и обоснованным причинам, но которые сейчас перестают выполнять роль мотора мировой культуры. Западные страны и сами это отлично чувствуют: отсюда новые социальные программы "единства многообразия" – diversity, за которыми стоит протест против господства одной системы ценностей или единственной уникальной модели, которая бы объясняла мир, определяла отношения между людьми и задавала вектор нашего развития.
Вот почему сегодня, как, возможно, никогда прежде, важен опыт Средневековья. Это была эпоха, когда многообразие было закреплено самим германским менталитетом и господством частноправовых отношений.
Гаспаре Ланди. Харун ар-Рашид в своей палатке. 1813 год / Photo by Electa/Mondadori Portfolio via Getty Images
Расцвет исламской культуры
Взгляните на карту Арабского халифата в 9 в. и вы поймете, что по сравнению с ним Западная Европа, цивилизационные достижения которой сейчас приняты как некий эталон, представляла собой в общем-то небольшую территорию с разрозненными политическими образованиями. Европа тогда еще не знала ни развитой системы управления, ни стабильной инфраструктуры знания и образования.
На фоне всех раннесредневековых монархов ярче всего выделяется фигура Карла Великого,1
В это же самое время в Багдаде к власти пришли Аббасиды,2
Улуг Бег и Али Кушчи в обсерватории / Alamy
Уже в 8 в. возникли собственно арабские библиотеки, как дворцовые, так частные и публичные. Книжное собрание при дворе начало складываться при халифе ал-Мансуре (754—775), особенно пополнилось Харуном ар-Рашидом (786— 809). Ученые переводили и толковали тексты, получали заказы от халифов, отправлялись в научные и археографическиеi
Средневековая исламская цивилизация ставила интеллектуальные занятия весьма высоко. Эта была открытая культура как по своему содержанию, так и по отношению к собственным творцам. Переводчиками и учеными были не только мусульмане. Например, христиане Хунаин (ум. 877 г.), Исхак (ум. 910 г.), Яхья ибн Ади (ум. 974 г.) получали заказы от халифов и переводили и толковали научные труды античных авторов.
В халифате перерабатывались тексты из шести известных тогда традиций: еврейской, сирийской, персидской, индийской, латинской и греческой. Разыскивать книги отправлялись в Иран, Индию и Константинополь. Никакого жесткого ограничения в отборе литературы, которую следовало переложить на арабский язык, освоить, осмыслить и включить в багаж собственной культуры, не было. Переводили почти все, что угодно: великие труды греческих ученых и философов, а среди них прежде всего Аристотеля и Платона, труды по медицине, алхимии, астрологии, магии. За сравнительно недолгое время были переложены на арабский язык труды Гиппократа, Галена, Эвклида, Архимеда, Клавдия Птолемея и многих других. И это — краткий перечень только греческих авторов. После того, как тексты переводились и к ним составлялись комментарии, на их основе ученые создавали свои тексты, обновляя и продлевая жизнь этого "наследия человечества", совершая движение мысли, изобретая новое.
Аккумулятивная способность исламской культуры на начальном этапе ее становления и развития представляет собой одну из самых впечатляющих загадок истории человеческого гения. Исключительно благодаря этой способности европейцы получили возможность познакомиться со многими античными текстами, которые ими самими были утеряны и позабыты в раннем средневековье. Западной Европе потребовалось несколько столетий, чтобы осознать ценность накопленного мусульманскими учеными опыта.
В 12 веке в интеллектуальной жизни Запада происходит примечательное и знаменитое противостояние Бернарда Клервоского и Петра Абеляра, которое обычно считается важной вехой в истории западной философии и культуры. Так оно, безусловно, и было, если учесть, что в этом споре сошлись традиционные "монастырские" взгляды Бернарда и взгляды "логика" Петра, который, толкуя вопросы вероисповедания и Священное Писание, опирался на диалектику и логику Аристотеля.3
Исламская наука на Западе
Великому будущему властителю дум того времени Ибн Рушду, в латинизированной традиции — Аверроэсу, было тогда 16 лет. Ему предстояло создать творения, которые стали на несколько столетий главным ферментом западной философской рефлексии. Однако Ибн Рушд творил не в пустоте и не восстанавливал забытую мудрость как его северные коллеги. Он имел возможность двигаться вперед, совершить мощный рывок именно потому, что у него была прочная опора.
Назовем только три имени из его великих предшественников. В 10 в. аль-Фараби, прозванный "вторым учителем" (после Аристотеля), написал свои многочисленные труды, среди которых были комментарии к Аристотелю и Платону, работы по логике и философии. В конце 10—11 вв. Ибн Сина, в латинском мире Авиценна, создал философскую энциклопедию и два медицинских произведения: Книгу исцеления и Канон медицины, соединив медицину и философию с опорой на логику Аристотеля и неоплатонизм. Ибн Сина понимал медицину как интеллектуальную дисциплину. Спустя еще сто лет творил богослов аль-Газали, создавший, среди прочего, два тома энциклопедического по своей сути разбора философии. Творчество аль-Фараби, Ибн Сины и аль-Газали признаны частью наследия человечества. И это — только самый яркие звезды на небосводе средневековой мусульманской мысли, более или менее известные современному читателю.
Средневековым европейцам в этом смысле было сложнее. Помимо конфессиональных препятствий, ставивших под сомнение целесообразность осваивать достижения неверных, латиняне не могли получить новейшую информацию даже из книг, поскольку те не достигали Запада и были написаны по-арабски. Разумеется, у бедняг не было ни гугла, ни википедии. Единственное, что могло спасти информационную ситуацию, — переводы. Но где взять переводчиков? Общеевропейским центром переводов с арабского стала уже в 12 в. Испания, самым известным центром к 13 в. был Толедо.
Именно в Толедо был переведен Авиценна, текст которого стал первым арабским философским произведением, достигшим латинян и оказавшим определяющее влияние на европейскую мысль. Переводили в то время поэтапно: из-за отношения к языку как сакральному инструменту нельзя было перевести сразу, "прямо", с арабского языка на латинский. Так что сначала иудей Ибн Дауд (возможно, в какой-то момент принял христианство), знавший арабский, переложил текст перса Авиценны на старокастильский язык. Затем христианин Доминик Гундисальви и его помощники перевели Авиценну со старокастильского на латынь, язык учености. Невозможно переоценить этот труд, потребовавший совместных усилий ученых разных вероисповеданий.
Авиценна, хорошо знавший тексты Аристотеля и Платона, стал первым источником актуальной, самой передовой тогда, философской мысли для Запада, который даже еще не открыл для себя во всей полноте переводы Аристотеля. После этого влияние мусульманской мысли в Европе становится бесспорным и обретает важнейшие культурообразующие черты: Авиценна приобщил Запад к разуму в его мирском понимании, то есть к науке, и снабдил рациональностью, которая впервые была применена к монотеистической религии.
Очарование мусульманской учености в 13 в. было особенно ярко как раз в Испании и Южной Италии, где христиане и мусульмане соседствовали. Здесь во плоти существовали носители мусульманской культуры и знаний, черпавшие из первоисточников, нередко обучавшиеся у знаменитых учителей на Востоке. Единый исламский мир в этом смысле был универсальным, объединяя ученых из Бухары, Дамаска, Каира и Кордовы. Просвещенные христианские монархи, такие как Штауфены Фридрих II и Манфред, Альфонсо X, были убеждены в превосходстве мусульманского знания и сами много занимались науками и приглашали к себе переводчиков со всех концов Европы, которые нередко успевали поучиться на Востоке или в аль-Андалусе. Монархи заказывали им работы по астрономии, метеорологии, математике, истории и т.д. В течение полутора столетий были переведены сотни арабоязычных работ в самых разных областях знания. Тогда же в южной Европе стали собираться первые представительные королевские библиотеки, книги для которых разыскивались и покупались по всему просвещенному миру. По сравнению с мусульманскими книжными коллекциями они, конечно, были весьма скромными, но по латинским меркам представляли собой нечто удивительное и достойное восхищения. Из южной Европы "мода" на мусульманский интеллектуализм быстро достигла Парижского университета, который с середины 13 в. стал ведущим университетом Запада в области богословия и философии. Парижские университетские штудии 13—14 вв. являют картину беспрекословного торжества "арабской" модели.
Современные ученые считают, что не было создано ни одного теологического трактата или философского комментария, которые бы не разворачивались в интеллектуальном пространстве, заданном "арабской" интерпретацией Аристотеля. Притом из-за связанности в то время всякого научного знания с этими двумя областями человеческой мысли европейские ученые обращались к аль-Фараби или Авиценне всякий раз, когда рисовали общую картину наук, определяли объект и его отношения, и когда занимались сугубо научным поиском в области физики, алхимии, астрологии, оптики и т.д. Методы познания тоже заимствовались у мусульман. В качестве примера хорошо привести оптику. Средневековые авторы – Витело (около 1250—1275), Роджер Бэкон (около 1214—1292), Дитрих Фрейбергский или Джон Пеккам (около 1230—1292) – пользовались "перспективой" Альгазена, то есть Ибн аль-Хайсама (965—1039), известного математика, механика и астронома, который критически переработал античное наследие (Гален, Платон и Евклид), опирался на собственные опытное знание и математические расчеты и творил за 200 лет до них. Латинская оптика была бы невозможна без арабской.
Великий Раймунд Луллий (1235—1315), родившийся на Майорке, знаток Писания и самобытный философ, поэт, придворный, странник и неутомимый миссионер, свободно владел арабским, писал на латинском и старокаталанском, изучал, кроме обычных предметов, медицину и суфизм. Раймунд бывал в Париже и читал там лекции. По его убеждению, университет того времени был засильем аверроистов, которые весьма поверхностно знали Аристотеля и вольно трактовали самого Аверроэса, но их способ мыслить определялся этими двумя авторитетами.
Воображаемые дебаты между Аверроэсом (слева) и греческим философом-неоплатоником Порфирием. Испанская миниатюра 14 века / Photo by: Pictures From History/Universal Images Group via Getty Images
Ибн Рушд
Ибн Рушд родился в Кордове (1126—1198) в семье юристов. Он получил замечательное образование и, как сообщают его биографы, постигал не только науки права и богословия, что было обыкновенно, но и медицину и греческую античную философию. В 1153 г. он находился в Марракеше, где был представлен халифу Абу Йакубу Йусуфу. Легенда рассказывает о том, как Ибн Рушд поначалу не осмеливался признаться в своих глубоких познаниях в области греческой философии, но после того, как тот сам свободно заговорил о Платоне и Аристотеле, Ибн Рушд решился высказаться и произвел очень благоприятное впечатление на правителя.
Важно отметить, что Ибн Рушд, чья слава философа затмила в глазах потомков все прочее, был еще и выдающимся законоведом того времени. В 1169 году он стал судьей в Севилье, а двумя годами позже вернулся в Кордову на пост кади. Собственно, особенностью Ибн Рушда и был подход к философским штудиям и сюжетам с точки зрения правоведа. Обладая фундаментальной юридической подготовкой, он изучал различные религиозно-правоведческие школы, их основания и внутреннюю логику. Ибн Рушду было свойственно самостоятельное и глубокое осмысление как философских, так и доктринальных правоведческих сюжетов, с опорой на ученую эрудицию и огромный опыт судебной и политической практики.
Ибн Рушд более всего известен в Европе как комментатор Аристотеля. Примечательно, что собственных сочинений его сохранилось не так много, по большей части они известны в переводах на иврит и латынь. До Ибн Рушда в мусульманской философской мысли восприятие Аристотеля больше базировалось на неоплатонической традиции. Одной из величайших заслуг Ибн Рушда было открытие подлинного Аристотеля и передача его идей Европе.
В одном из своих трактатов по философии и теологии "Согласие между верой и философией" Ибн Рушд высказал убежденность в истинности как философского знания, так и богооткровенного писания, настаивал на необходимости активной жизненной позиции философа, способного объяснять положения веры и тем помогать людям. Кордовец был уверен в высокой роли ниспосланной Богом религии в обществе и в системе государственного устройства, он считал ее предпочтительной (при философском осмыслении) по сравнению с религией чистого разума. Концепция гармоничного сосуществования философии и веры нашла последовательное отражение и в полемическом трактате, написанном им в ответ на труд аль-Газали "Опровержение философии", названном "Опровержение опровержения".
Ибн Рушд оставил, кроме того, сочинения по медицине, математике, астрономии, этике и политике. В 13 в. благодаря переводам на иврит и латынь, осуществленным в Испании, его идеи были восприняты европейскими схоластами и затем оказали большое влияние на всю схоластическую традицию латинян.4
Средневековые мусульманские ученые благодаря их внимательному отношению к рукописям, переводческой деятельности и комментированию, их стремлению познавать сотворенный Богом мир во всем его многообразии, в том числе и с сугубо практическими целями – например, в медицине, картографии или химии – не только сохранили накопленное в Античности знание, не только совершили множество открытий, но и создали новые направления в науке и поставили на принципиально новый уровень научные методы познания.
Чтобы наглядно продемонстрировать, насколько европейская наука обязана своей основой мусульманам, достаточно сказать, что до 13 в. в Европе предпочитали пользоваться римскими цифрами, хотя о существовании арабского счета, конечно, было известно. Только после публикации "Книги абака" Фибоначчи (1202), который учился математике в Северной Африке, на Западе постепенно перешли к арабской системе счисления, которую еще иногда называют индо-арабской, поскольку персы и арабы сами заимствовали ее из Индии. Вместе с цифрами в языки европейцев вошли новые, арабские по своему происхождению, слова: французское chiffre, немецкое ziffer, английское cipher, а кроме того, французское и английское zero произошли от арабского слова "пустой" — "сыфр". "Сыфр" именовал знак, который использовался для того, чтобы показать, что определенная позиция в разряде (единицы, десятки, сотни и т. д.) не заполнена. Поначалу многие не использовали десятый знак, он казался избыточным, и просто оставляли позицию нуля пустой. Слово, обозначавшее отсутствие цифры, но заданность разряда, нуль – сыфр, стало использоваться в собирательном смысле. Стоит ли уточнять, что с римской системой счета у Тьюринга не было ни единого шанса?5
Что рассказывают средневековые карты
К 15 в. Запад преодолел последствия культурного и интеллектуального разрыва раннего Средневековья, что выразилось, прежде всего, в развитой инфраструктуре воспроизводства знания — городских школах, университетах, библиотеках, в том числе частных, в увеличении количества грамотной и читающей публики. Европа стояла на пороге великих открытий, готовая изменить мир, и остро нуждалась в строго выверенной картине мира. Не удивительно, что именно в это время на Западе создаются знаменитые шедевры картографии, представляющие собой настоящие произведения искусства. Впрочем, главное их назначение — описание мира — все же принадлежит науке. И здесь вновь оказывается бесценным опыт, наработанный мусульманами.
Географы и астрономы, переводчики, картографы, мореходы и лоцманы из мусульман создали к концу Средневековья огромный корпус научных текстов, локальных и мировых карт, практических руководств. Начали они в 9 в., как и всегда, с освоения античного наследия — и в первую очередь c переводов трудов александрийского астронома и географа 2 в. н.э. Клавдия Птолемея в области астрономии и географии. "Географическое руководство" Птолемея сохранилось в Европе в греческих списках, но было открыто только в 13 в. византийцем Максимом Планудо. В латинский ученый мир "Географическое руководство" попало еще позже, и предложенные им координатные принципы долго не применялись латинскими картографами, которые заинтересовались сочинениями александрийца в том числе благодаря арабам. Первые латинские переводы трудов Птолемея были сделаны в конце 12 в. именно с арабоязычных текстов, но это был его знаменитый труд по астрономии, получивший в латинской традиции название "Альмагест". Астрономия и связанные с нею математические расчеты, применявшиеся в мореходстве, конечно, были принципиально важны, но представления о географии все же определяли мало. Первые карты мира на предложенных Птолемеем координатных принципах были созданы европейцами только в 15 в.
Заметим, что речь идет о способности культуры описать пространство, в котором она существует, и определить его границы, части, соотношение и дистанции между важнейшими точками этого пространства. Конечно, карты мира совсем не были похожи на локальные карты или портуланы – то есть карты, использовавшиеся в мореходной практике. На них наносилась береговая линия с подробным описанием портов, пригодных для стоянки кораблей, бухт, устьев рек, мысов и заливов, а вот сведений о внутренних территориях на портуланах было минимум. Карты мира нужны были не для мореходства, морской торговли или морского военного дела. Они отражали знания о вселенной, о своем месте в этой вселенной, уложенные на плоскость и выраженные в пространственном и визуальном формате. Это важно подчеркнуть, поскольку многие географические "карты" с древности существовали в текстовом виде. Вместе с накопленными знаниями о мире карты мира воплощали амбиции европейцев и формировали их представления о возможном.
Не случайно одной из самых известных средневековых карт мира, учитывавшей практический опыт мореходов и путешественников и, наконец, использовавшей птолемеевские долготы и широты, была карта мира, составленная в середине 15 в. Фра Мауро, венецианцем. Фра Мауро работал по заказу короля Португалии Афонсу V и опирался на сообщения современников, сочинения европейских путешественников Марко Поло6
Король Альфонсо X Мудрый. Испанская миниатюра 13 века / Wikimedia Commons
Знание, сохраненное и преумноженное мусульманами, осваивалось европейцами в 12—16 вв. Сначала в Толедо, Неаполе, Париже больше переводили и интерпретировали арабоязычное наследие, создававшееся персами, сирийцами, арабами, испано-мусульманами. Позже начали творчески переосмыслять и создавать на этой базе нечто новое. Мусульманская мудрость на протяжении всего Средневековья, то есть в том возрасте западной европейской цивилизации, когда происходило ее становление и осознание себя, была сказочной сокровищницей знания, источником вдохновения и зеркалом для ученых латинян.