КАК СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ ПОГУБИЛА СТЕПЬ

Кочевой образ жизни начал испытывать серьёзные трудности еще до революции 1917 года, в последние десятилетия существования Российской империи. Русские крестьяне, переселявшиеся с севера в Великую степь, занимали традиционные пути сезонных перекочевок и пастбища, создавая серьезные проблемы для кочевых хозяйств. Гражданская война 1918–1920 годов также принесла голод и разорение во многие кочевые районы. Затем, в начале 1930-х годов, коллективизация, проводившаяся по инициативе Сталина, вызвала голод несоизмеримо больших масштабов, опустошивший сельское хозяйство Казахстана и сделавший сохранение кочевого образа жизни невозможным для миллионов людей.

Однако подобный взгляд на историю казахского кочевничества в советский период оставляет вне поля зрения почти целое десятилетие. Как же советская власть управляла кочевым населением после Октябрьской революции и Гражданской войны, но ещё до начала коллективизации — приблизительно в 1920–1928 годах?

На первый взгляд может показаться, что, одержав победу над Белой армией, большевики пришли в степь с твёрдым намерением искоренить кочевой образ жизни, а события 1932–1933 годов стали лишь кульминацией этой политики. Столь продолжительный путь к её осуществлению можно было бы объяснить тем, что сталинскому государству потребовалось более десяти лет, чтобы окончательно утвердить свою власть. Однако в действительности всё было гораздо сложнее.

Сразу после революции советский режим действительно был истощён и испытывал острую нехватку ресурсов, так что даже при желании у него едва ли хватило бы сил преследовать кочевников. Вместе с тем ранние большевики стремились стабилизировать кочевую экономику, привлечь кочевников в ряды Коммунистической партии и даже приспособить административные процедуры к мобильному образу жизни казахского населения. Однако эти попытки принесли весьма ограниченные результаты и нередко причиняли больше вреда, чем пользы. Тем не менее внимательное изучение событий 1920-х годов указывает на существование возможности формирования совершенно иной модели взаимоотношений между советской властью и кочевыми народами.

Одним из наиболее ценных источников о жизни кочевников в Советском Союзе 1920-х годов являются прошения и письма, которые сами кочевники направляли в органы Коммунистической партии. Как правило, их авторами были главы семей или родов, обращавшиеся от имени нескольких хозяйств по вопросам пользования пастбищами, доступа к воде, деятельности правоохранительных органов и другим насущным проблемам. Обычно такие обращения переводились или записывались на русском языке партийными работниками, затем редактировались и проходили через многочисленные бюрократические инстанции. Поэтому они представляют собой далеко не безупречный исторический источник, неизбежно искаженный как в процессе перевода, так и под влиянием бюрократических предубеждений нового социалистического режима. Тем не менее в этих документах перед нами предстает община кочевников, готовая вести диалог с государством, и государство, готовое — хотя бы иногда — этот диалог поддерживать.

Это одновременно было и продолжением позднеимперской эпохи, и разрывом с ней. Нельзя сказать, что кочевники никогда не вступали в переписку с царскими властями. Российская империя регулировала кочевые миграции и торговлю, поощряла религиозную миссионерскую деятельность среди кочевников и, что самое важное, проводила масштабную политику переселенческого колониализма, которая вытесняла кочевников с их земель и подрывала устойчивость их общин. Однако степень, масштабы и интенсивность вмешательства советского государства во все сферы домашней, хозяйственной и политической жизни значительно превосходили всё, что когда-либо предпринимали Романовы. Именно это отчетливо проявляется в содержании и количестве ходатайств, поданных кочевниками в советский период.

При этом кочевники советской эпохи обращались уже к органам власти, возникшим как ответ на ленинский призыв к национальному освобождению. Вместо того, чтобы иметь дело с царскими чиновниками, управлявшими колониальными территориями, советские кочевники Степи чаще всего отстаивали свои интересы перед комитетами и комиссиями Казахской Автономной Советской Социалистической Республики. Такой акцент на формальном национальном представительстве имел и обратную сторону. Он практически не оставил пространства для какой-либо институционализированной формы представительства самих кочевников.

При этом важно иметь в виду, что большевики понимали: население Центральной Азии невозможно четко разделить на кочевые и оседлые народы. Напротив, кочевое скотоводство они в основном рассматривали как образ жизни, включавший множество различных практик, которым общины или отдельные люди могли следовать либо, наоборот, отказываться от них в зависимости от времени года или этапа своей жизни. Одни семьи постоянно кочевали, меняя места стоянок вслед за сменой времен года и преодолевая большие расстояния, тогда как другие полукочевые группы совершали перекочевки лишь дважды в год. Одни кочевники возделывали землю, другие периодически работали в городах или зарабатывали торговлей. В одних местах в перекочевках участвовали только молодые и физически крепкие люди, в других — в путь отправлялся весь аул.

Однако, несмотря на понимание этих процессов, члены Коммунистической партии не располагали ни тонким концептуальным пониманием, ни административными инструментами, необходимыми для управления столь сложной системой. Казахские большевики привносили в работу комитетов собственный жизненный опыт и знание местных обычаев, однако возможность участвовать в принятии решений зависела также от их готовности поддерживать более широкие цели советской политики: экономическое развитие, освоение природных ресурсов, развитие инфраструктуры и повышение сельскохозяйственной производительности.

Совместимы ли были эти цели с сохранением кочевого образа жизни? В начале 1920-х годов этот вопрос вызывал оживленные дискуссии. Однако приезжие большевики привносили в работу комитетов собственные представления и установки. Безусловно, среди большинства чиновников, прибывших из других регионов страны, существовали предубеждения против кочевников. Вместе с тем на их взгляды продолжало влиять позитивистское наследие дореволюционной этнографии, согласно которому кочевая культура считалась в целом безвредной, но по своей сути — «нецивилизованной». Для многих ранних большевиков кочевничество было сродни крестьянским суевериям или народной медицине — явлению, которое должно было быстро и окончательно исчезнуть, как только преимущества революционного социализма станут очевидны для населения.

Это сочетание сложности реальной кочевой жизни и административной неопределенности отчетливо отразилось и в документальных источниках. Материалы государственных архивов Центральной Азии 1920-х годов показывают, как новый режим пытался учитывать, классифицировать, регистрировать и упорядочивать различные проявления кочевой жизни, хотя сама эта проблема редко формулировалась напрямую. Один из главных парадоксов ранней советской Центральной Азии заключается в том, что большевики, продвигавшие строго материалистическую политическую идеологию, уделяли значительно больше внимания политике национальной идентичности, чем материальным последствиям кочевого скотоводства. В архивных документах проблемы кочевничества всплывают повсюду, но при этом этой проблемы как бы и нет вообще.

Впрочем, эту двойственность необходимо оговорить. Кочевой образ жизни все же принимался во внимание при национально-территориальном размежевании Центральной Азии. В середине 1920-х годов Коммунистическая партия собрала представителей различных народов и регионов для выработки нового конституционного устройства, основанного на принципе национальности. В этих дискуссиях кочевничество концептуально присутствовало. Именно кочевой образ жизни казахов, а также кыргызов и туркмен, стал одним из факторов, учитывавшихся при разграничении их территорий с землями оседлого населения, прежде всего узбеков. В этом смысле большевики признавали значение кочевого образа жизни. Однако эти весьма абстрактные политические дебаты составляли лишь небольшую часть истории миллионов людей, которые в то время продолжали кочевать на территории Казахстана.

Тогда же рассматривалась и более широкая федеративная модель устройства Центральной Азии, однако от нее вскоре отказались. В результате установленные границы, например, между Казахстаном и Туркменистаном, разделили этнонациональные юрисдикции. Это серьезно осложнило традиционные маршруты сезонных перекочевок, проходившие через территории, где по обе стороны новых границ находились жизненно важные природные ресурсы. Более того, хотя кочевничество стало одной из характеристик, определявших казахскую (как и туркменскую или кыргызскую) национальную идентичность на раннем этапе территориального размежевания Советского Союза, Казахская республика представляла прежде всего национальные интересы казахов, а не интересы кочевников. Иными словами, кочевничество так и не стало самостоятельной категорией политического представительства.

Как прекрасно понимал любой местный управленец, служивший в Великой степи, пустыне Каракумы или горах Тянь-Шаня, кочевничество являлось одной из ключевых особенностей как семейной, так и региональной экономики. Оно было важнейшим фактором государственного управления, налогообложения, социального обеспечения, образования, хозяйственного развития и миграции населения. Новое советское государство строило чрезвычайно амбициозные планы во всех этих сферах, хотя в первые годы после Гражданской войны его реальные административные возможности в Центральной Азии оставались весьма ограниченными. Поэтому кочевничество в конечном счете превратилось в проблему, которую чиновникам по всему региону предстояло «решить».

Как и в дореволюционный период, наиболее распространенной причиной конфликтов оставались вопросы владения и пользования землей. Комитеты всех уровней государственной власти получали многочисленные обращения кочевников, касавшиеся распределения земель. В первые годы после окончания Гражданской войны многих переселенцев даже выселяли, чтобы освободить земли для возвращавшихся кочевых хозяйств. В некоторых случаях такое возвращение происходило силой: кочевники появлялись у окраин крестьянских хозяйств, уверенные, что после падения царской власти вправе вновь занять свои прежние земли. Некоторые из них даже ссылались на освободительную и антиколониальную риторику нового большевистского режима, оправдывая свои действия.

Действительно, одним из наиболее интересных и одновременно спорных аспектов ранней политики Коммунистической партии в отношении кочевников стали решения, допускавшие, а порой и прямо поощрявшие подобное изъятие земель. В то время эти меры вполне могли восприниматься как сознательная попытка деколонизации. Кроме того, партия активно вмешивалась в вопросы доступа кочевников к колодцам, речным долинам, лесным угодьям и пастбищам.

В сфере налогообложения также предпринимались первые попытки учитывать особенности кочевого образа жизни. Размер налогов зависел не только от численности скота в хозяйстве, но и от того, считалась ли семья полностью кочевой, полукочевой, то есть занимавшейся отгонным животноводством, или оседлой. Однако определить степень кочевания было ничуть не легче, чем установить точное количество принадлежавшего семье скота. Животных часто пасли сообща, а также передавали друг другу во временное пользование. Впоследствии большевики стали интерпретировать такую практику как одну из форм классовой эксплуатации.

Типологии кочевого образа жизни оказывались для нового режима либо чрезмерно расплывчатыми, либо, напротив, чрезмерно детализированными и потому малопригодными для практического применения. Особенно осложняло работу местных чиновников то обстоятельство, что кочевники слишком быстро и непредсказуемо пересекали границы административных районов, затрудняя тем самым сбор налогов. В некоторых случаях государство предоставляло налоговые льготы кочевникам, обещавшим перейти к оседлости и основать постоянное хозяйство. Однако многие из них, воспользовавшись льготами, вновь уходили в кочевье еще до того, как обман удавалось обнаружить.

Пожалуй, наиболее ярким примером приспособления советского государства к особенностям кочевой жизни стали так называемые «Красные юрты». Они представляли собой передвижные группы партийных работников, врачей, ветеринаров и педагогов, которых региональные комитеты направляли в степь для распространения идей социализма в аулах. Они оказывали медицинскую помощь беременным женщинам, обучали грамоте, консультировали по вопросам ухода за скотом и выполняли множество других задач. Через «Красные юрты» также проводилась вакцинация населения.

Взамен партия рассчитывала, что эти передвижные учреждения будут способствовать политической интеграции и мобилизации кочевников, побуждая их принять идеи Маркса и Ленина, улучшить положение женщин в обществе, отказаться от религиозных практик и вести внутреннюю классовую борьбу против казахского аналога русского кулака — деспотичного бая, который, согласно большевистской интерпретации, эксплуатировал беднейшие семьи, одалживая им скот и нанимая их представителей в качестве работников.

Если не считать пару исключений, все перечисленные выше меры по взаимодействию с кочевниками — земельная реформа, налогообложение, образование и социальное обеспечение — осуществлялись не общесоюзными учреждениями, а органами Казахской республики. На бумаге это давало кочевому населению определенные преимущества. Советская власть становилась ближе к местному населению, проявляла большую чувствительность к его нуждам и на некоторое время откладывала масштабную централизацию власти и принятия решений исключительно в Москве, которая впоследствии станет одной из отличительных черт сталинской эпохи.

Однако именно эта национальная структура управления породила первый из двух глубоких изъянов, заложенных в отношениях между кочевниками и советским государством с самого начала.

Хотя границы между советскими республиками отчасти были проведены с учетом различий между кочевыми и оседлыми народами, практика их функционирования далеко не в полной мере учитывала интересы самих кочевников. Провести линию на карте — совсем не то же самое, что закрепить ее на местности, будь то в долине или на пастбище. Там, где такая линия разделяла две административные юрисдикции, пусть даже в пределах единого Советского Союза, традиционная мобильность кочевников неизбежно становилась источником серьезных противоречий. Со временем казахским кочевникам все настойчивее препятствовали в привычных сезонных переходах через границы с Туркменистаном, РСФСР, Кыргызстаном и Узбекистаном.

Когда возникали споры за природные ресурсы с населением соседних республик, казахи также все чаще оказывались в неблагоприятном правовом положении. Пастбища, которыми кочевые общины пользовались на протяжении многих поколений, теперь могли быть объявлены «кыргызскими» или «узбекскими», а вопросы доступа к ним и их хозяйственного использования решались уже в Пишпекеiс 1926 года — Фрунзе или Ташкенте. Даже внутри самой Казахской республики местные власти все чаще отдавали приоритет оседлому земледелию, а не кочевому скотоводству, исходя из интересов развития национальной экономики. Иными словами, кочевники все чаще страдали потому, что потребности их образа жизни признавались несовместимыми с интересами республики.

Вторым фундаментальным противоречием в отношениях между государственными управленцами и кочевниками стали задачи социалистического развития. Каким бы видимым вниманием ни пользовались кочевники и их интересы, в 1920-е годы было чрезвычайно трудно найти хотя бы одного партийного работника, который не считал бы кочевое скотоводство неэффективным и малопроизводительным. В этом отношении оно, по мнению большевиков, явно уступало оседлому земледелию, коллективному сельскому хозяйству и индустриальному развитию. Поэтому, несмотря на первые годы экспериментов и попыток приспособиться к существующим реалиям, внутри Коммунистической партии постепенно складывался консенсус: кочевничество несовместимо с прогрессом.

Так, на протяжении 1920-х годов государственное предпочтение оседлого образа жизни становилось все более очевидным. Кочевникам предлагали какие-то льготы и материальную помощь при условии перехода к оседлости; земли отводились под постоянные поселения, а ключевые природные ресурсы закреплялись преимущественно за оседлыми хозяйствами. Постепенно кочевникам, перегонявшим скот через освоенные сельскохозяйственные земли, все реже шли навстречу и все чаще подвергали их наказаниям.

Однако настоящий перелом произошел в 1928 году, когда начало первой пятилетки совпало с назначением Филиппа Голощёкина первым секретарем Казахского краевого комитета партии. Это означало радикальное изменение государственной политики по отношению к кочевому образу жизни. Голощёкин провозгласил курс на так называемый «Малый Октябрь», утверждая, что идеи революции так и не достигли казахского аула и что теперь необходимы гораздо более решительные меры. Всего за пять лет конфискация имущества и коллективизация привели к массовому голоду и гибели миллионов казахов. Государство конфисковало огромное количество скота, принадлежавшего кочевникам, что сделало их хозяйства особенно уязвимыми.

Трагедия голода, вызванного коллективизацией в Казахстане, заслуженно привлекла значительно больше внимания исследователей после распада Советского Союза в 1991 году, а досоветское кочевое наследие сегодня занимает важное место в национальной памяти независимых государств Центральной Азии. Однако политика большевиков в отношении кочевых народов в 1920-е годы предстает перед нами как гораздо более сложный и многогранный процесс, чем простое последовательное усиление репрессий. В этом смысле переплетение послереволюционных преобразований, национально-территориального размежевания, амбициозных экономических задач и форсированного государственного строительства позволяет рассматривать опыт Казахстана 20 века в более широком сравнительном контексте — наряду с историей многих других современных постколониальных государств и миллионов людей, продолжавших вести кочевой образ жизни.