Неизвестный автор. Средневековая битва / Creative commons
Курс лекций историка-медиевиста Олега Воскобойникова о мировоззрении средневековых людей, о любви и семье, месте женщины в этом мужском мире, повседневной рутине, которая часто нарушалась войной и о том, кого средневековые европейцы считали чужими. В четвертой лекции Олег Воскобойников объясняет, как война сформировала средневековое общество и современную карту Европы.
Агрессивными были египтяне, персы, греки, агрессивным оставался Рим. Великое переселение народов, все эти вандалы, готы и гунны, стало лишь новым этапом в глубоко агрессивной по сути своей истории. Воинственность варваров стала притчей во языцех римлян эпохи упадка, потому что их собственная воинственность к тому времени давно стала историей и превратилась в прожиточный минимум. Для варваров, как мы знаем уже из Тацита,1
Взглянем хотя бы бегло на новую ономастику – имена, унаследованные современной Европой не от римлян и греков, а от древних германцев: Ришар/Ричард (Rik-hard, могущественный и отважный), Вильгельм/Гильом (Wile-helm, воля и шлем), Жерар/Герхард (Ger-hard, сильное копье), Матильда (Macht-hildis, могучая на войне), Клотильда (Chlote-hildis, славное сражение), Людовик/Льюис (Chlodo-wed, славный бой), Герберт (Chari-bercht, блистающий в войне). Латынь быстро заполнилась варварской военной лексикой, что опять же не удивительно. Достаточно вспомнить, что англ. war, фр. guerre, итал. и исп. guerra – все восходят к франкскому слову werra – «распря», «потасовка».
Война была и, к сожалению, остается традиционным способом разрешения внутренних и внешних конфликтов на всех уровнях. Попробуем разглядеть средневековую специфику. Присмотревшись к истории конфликтов и битв, можно констатировать следующее. Если в 10–11 вв. силой меряются без какого-либо видимого контроля сеньоры и их дружины, то в дальнейшем этому хаосу противостоят сначала церковь, затем, собственно, феодальный мир и, наконец, король.
Осада замка. Франция. Миниатюра 15 века / Alamy
Как выглядели средневековые армии?
Парадокс в том, что подавляющее большинство средневекового населения, по крайней мере, формально безоружно. Война как социальная функция принадлежит исключительно немногочисленной знати, вооружение и военное искусство – не просто обязанность, но и обязанность дорогостоящая. Люди делятся на вооруженных немногочисленных воинов, milites, и многочисленных невооруженных, следовательно, беззащитных, крестьян, rustici. Те немногие, кому оружие доступно по статусу, решают все, кроме отношений с небесами, на которые, впрочем, тоже влияют самым непосредственным образом, потому что клирi
Все это мало похоже на привычные нам профессиональные армии – скорее на частные военные компании (ЧВК). Однако конец Средневековья, в особенности последний этап Столетней войны2
Не стоит думать, что привязка войны к государству, как на уровне этики, так и на уровне права, стала абсолютной, по крайней мере, при Старом порядке, до 19 века.4
Виктор Маторин. Ледовое побоище. 1988 год
Когда средневековые поэты воспевали военные подвиги, в их творчестве, местами гениальном, если вспомнить великие эпосы, многое – продукт воображения, а не наука, мифотворчество, а не история. Примерно, как сегодня. Но если взять на себя труд прочесть тысячи страниц средневековых хроник, писем, того же эпоса или рыцарского романа, картина усложнится. Почти все хроники до 13 века написаны монахами, но и в них мы найдем свидетельства рутинной работы по организации военных действий, от доставки фуража и финансирования до изготовления осадных орудий. За этими письменными свидетельствами стоит трудно уловимая устная традиция. Отчасти она сохранила военные обычаи римлян, отчасти, напротив, германцев, которые в целом мало что могли противопоставить мощи и выучке легионов римлян. Войны Нового времени мы можем изучать по картам, от Средневековья ничего подобного не дошло: скорее всего, никому и не приходило в голову колдовать над портуланами или паломническими итинерариями,i
Оказавшись сегодня в какой-нибудь области, которую обошел стороной промышленный бум 19–20 вв., мы нередко обнаруживаем настоящую систему оборонительных сооружений, поражающих своей сложностью. Западное Средневековье не знало ни Великой Китайской стены, ни тянувшегося на сотни миль римского лимесаi
И построить, и содержать непрерывную пограничную сеть укреплений могло лишь крупное государство. Поэтому немногочисленны протяженные фортификации Средневековья: в 8 в. король Мерсииi
Замки разных размеров выстраивались вдоль путей, по которым могли пройти войска: никакому завоевателю не нужен был даже небольшой отряд противника в тылу, и он вынужден был оседать около каждого такого замка, если тот готов был оказать сопротивление и не сдавался без боя. В позднее Средневековье узкая долина реки Аоста, ведущая из Паданской равнины к Мон-Блану и перевалам, покрылась сетью небольших крепких орешков, одни из которых стояли внизу, другие ютились на скалах. Такие орлиные гнезда стали поэтому называть «рокками» по-итальянски или «рошами» по-французски, то есть «скалами». И во многих других землях каменные замки с 10 века стали формировать пейзаж, как на стратегически важных участках, так и в целых исторических областях, вроде Кастилии – «страны замков», лежащей на границе между христианским севером и исламским югом Испании.
Как воспринималсь война?
Как же воспринималась война в Средние века, если мы утверждаем, что ее не только вели, но и осмысляли? С падением Рима погибло государство, которое формально гарантировало своим гражданам мир и правосудие ценой перманентной войны. Однако и германцы, если верить Тациту, самым благородным делом считали именно ее. Постепенная германизация Европы привела к тому, что отличить гражданскую жизнь от применения силы оказалось невозможным. Но когда их королевства окрепли, когда успешно пошла христианизация и возвращение культуры, в разных слоях подспудно возникла воля к усмирению бесконтрольной стихии, восстановлению порядка.
Термин «справедливая война», лат. bellum iustum, встречающийся в средневековой богословской, юридической и политической литературе, восходит к античности. Основы же христианского понимания справедливой и несправедливой войны заложил Августин.6
Теоретически христианин всегда должен был быть миротворцем. И даже если этот благой принцип с трудом воплощался, он все же исторически значим. Богословы и юристы подхватили мысль Августина. В 13 веке мы найдем ее развитие и в «Сумме богословия» Фомы Аквинского, этой теоретической энциклопедии всех сторон жизни человека.7
Достаточно, правда, хотя бы поверхностно познакомиться с ужасами жестокости, проявленной христианскими рыцарями во время взятия Иерусалима летом 1099 года, чтобы отнестись к подобным высоким идеям с иронией. Король-крестоносец Ричард Львиное Сердце, сын просвещенной Алиеноры Аквитанской и чуть ли не национальный герой средневековой Англии, в августе 1191 года казнил на глазах у войска Салах ад-Дина две с лишним тысячи мусульманских пленников, понимая, что творит откровенную дичь. Договорный процесс по взаимному обмену пленниками зашел в тупик…
Под специфическим христианским углом зрения любая война превращалась в метафору войны намного более важной, той войны, которую ведут Добро и Зло за душу каждого верующего. И опять же подобные поповские «фантазии» можно было бы игнорировать или прописать по части курьезов и литературных метафор. Мы ведь понимаем, что, вспарывая живот жертве, конник или пехотинец действовал совсем не «метафорически». И все же важно, ради чего он на это шел, так же важно, как знать, ради чего и за кого шли на смерть в обеих мировых войнах и ради чего идут сегодня. Когда у Спилберга в фильме «Спасти рядового Райана» (1998) снайпер-еврей, глядя в прицел, твердит псалмы, это по-своему средневековый жест. Он был бы понятен любому крестоносцу уже потому, что в псалмах проповедь войны так же сильна, как проповедь мира. И псалмы иной средневековый мирянин знал не хуже, чем спилберговский снайпер.
В 12 веке властитель дум своего поколения Бернард Клервосский в специальной проповеди «Похвала новому воинству», этом своеобразном кодексе крестоносца, объявил, что в борьбе против неверных всякое совершенное христианином «человекоубийство», homicidium, превращается в «убийство зла», malicidium, ибо всякий неверный, с оружием выходящий на христиан, не более чем приспешник мирового зла. И это – уже вовсе не метафоры, не просто привычная игра словами, а благословение убивать, данное святым. Святым, который прекрасно владел пером.
Храмовники, или тамплиерыi
Уникальная французская рукопись третьей четверти 12 века, находящаяся сегодня в замке Шантийи, сохранила тексты и точную нотацию их богослужения. Ее расшифровка Марселем Пересом и исполнение ансамблем Organum позволяют не только на словах узнать о духовности этих рыцарей, но даже услышать ее звучание в достаточно серьезной с точки зрения музыковедения реконструкции. В частности, специфическая средневековая ритмика, скандирование стихов, называвшееся tripudium, предполагала не просто отсчет такта, например, рукой регента, но легкое раскачивание тела певчего. Этот прием в церковном хоровом пении можно встретить и сегодня. Чисто музыкальный эффект его, конечно, не расслышать в записи, но важно напрячь воображение и представить себе, как эти воины медленно поют наизусть песнопения, и эти их раскачивания, навязывая слаженный ритм, возможно, в чем-то сродни боевому маршу.
Бернарт ван Орлей. Гобелен «Павия». около 1531 года / Wikimedia Commons
Среди достаточно традиционных латинских молитв, основанных на обиходе храма Гроба Господня и псалмах, есть удивительный антифонi