ИСЛАМ, КОЛОНИАЛИЗМ И ПАТРИАРХАТ В ТВОРЧЕСТВЕ САРЫ МЫНЖАСАРОВОЙ

Первая казахская романистка Сара Мынжасарова (1924–2002) пришла в литературу не ради «славы», а из-за гнетущего чувства несправедливости. И вынудили ее взяться за перо литературные произведения, особенно казахские романы и повести, написанные писателями-мужчинами. Не найдя в них правдивого образа казахской женщины, она решила «дать отпор заблуждениям казахских мужчин»iМыңжасарова С. Алған мақсатым орындалды деп ойлаймын: сұхбат / сұхбаттасқан Р. Төленқызы // Ана тілі. – 1999. – №37. – Б. 5.. По словам самой писательницы, в произведениях мужчин женщины превратились в какие-то «погремушки». Ее удивляло, насколько мало писатели-мужчины знают о природе казахской женщины, ее роли в становлении нации и ее месте в современной общественной жизни. Ведь, как утверждала Мынжасарова:

Мынжасарова считала, что изображение женщин в искаженных образах стало следствием приспособления литературы к существующей политике. Иными словами, представлять роль казахских женщин в истории в негативном свете было политическим требованием того времени. Целью же произведений Мынжасаровой, наряду с критикой этой политики, было правдивое отражение роли казахских женщин в истории и возвращение женщине ее достоинства. Восстановление женского достоинства для нее было неразрывно связано с возрождением культуры. Именно эта идея легла в основу двух ее романов – «Женское счастье» («Әйел бақыты») и «Круг терпения» («Төзім шеңбері»).

Казалось бы, творчество Мынжасаровой, первой романистки Центральной Азии, на первый взгляд подчиняется канонам советской литературы. Однако в действительности, переосмысливая историю с женской перспективы, писательница обнажала колониальную и патриархальную природу общества и стремилась создать иной мир. Мир, в котором признается достоинство женщины, мир, свободный от колониального мышления.

Сара Мынжасарова родилась 29 октября 1924 года в селе Карашокат Шалкарского района Актюбинской области. Детство её пришлось на годы ашаршылыка — массового голода, охватившего казахскую степь, и избежать смерти ей удалось лишь благодаря усилиям своей матери Ылайык. Её отец Рахман, работавший железнодорожником, в те годы пропал без вести. Позже он нашелся, но, когда Саре исполнилось двенадцать, родители развелись, и с тех пор она больше не видела отца. Её мать стала партийным работником, хотя знала наизусть хиссы и эпосы и среди близких выделялась своими познаниями в религии. Раскрывать свой поэтический талант она не стремилась.

При поддержке матери Сара окончила среднюю школу в родном селе и в 1941 году поступила на историко-литературный факультет Актюбинского учительского института. С началом войны, когда возникла острая нехватка кадров, она оставила учебу и стала работать учителем. В восемнадцать лет ее назначили первым секретарем местного комитета комсомола. В 1944 году, окончив полугодовые курсы в Алматы, Сара была направлена в Талдыкорганскую область. Там, работая в партийном комитете, она познакомилась с будущим мужем Мукышем и вышла за него замуж.

Семья, в которую она пришла невесткой, была большой, и в ней, по ее словам, «настоящие казахские традиции сохранились в неприкосновенности». Сара была готова вставать рано, убирать во дворе, доить корову, то есть «по-настоящему исполнять обязанности казахской невестки», однако свекровь Гульбахрам, к ее удивлению, сразу после свадьбы освободила невестку от домашних хлопот, дав ей возможность полностью посвятить себя работеiМыңжасарова С. Мейірім // Ақ Желкен. – 1996. – №1(1). – 36-Б. Как позже писала Мынжасарова в своих воспоминаниях, без поддержки свекрови она не смогла бы добиться таких успехов. Гульбахрам не только взяла на себя заботу о ее дочери Салтанат и сыне Макане, но и вела все домашнее хозяйство. Они много беседовали об истории и культуре казахов, и рассказы Гульбахрам стали одним из главных источников материала для будущих романов писательницы.

В 1950 году Сара поступила на двухгодичные курсы переводчиков в Алматы и в 1952 году окончила их с отличием. Однако в тот самый день, когда она вернулась домой с дипломом, умерла ее мать. Эта утрата стала для Мынжасаровой тяжелым ударом.

В 1960 году она вместе с мужем, которого перевели на работу в Алматы, переехала в город и устроилась переводчиком в газету «Казахстанская правда». Редакционная политика одного из самых идеологизированных изданий советского Казахстана превратила этот период в один из самых тяжелых в её профессиональной жизни. Однажды на собрании редакции был поднят вопрос о сокращении числа книг на казахском языке и прекращении переводов на казахский. Услышав слова: «Деньги, потраченные на казахскую печать — это деньги, выброшенные на ветер», она словно воочию увидела истинное лицо советской политики. В те же годы Мынжасарова продолжила работу над своим первым романом «Снежные девушки» («Қар қыздары»), который начала еще в 1950-е годы.

Вскоре внезапно умер ее муж, а менее чем через два года не стало и свекрови, ставшей ей как мать. Но самым тяжелым ударом стала гибель в 1970 году ее двадцатилетнего сына Оспана. После этих потерь Мынжасарова долго не могла вернуться к литературной работе.

Рукопись своего первого романа Мынжасарова передала в издательство в 1965 году. В те годы — с горечью вспоминала она — у нее, у первой казахской женщины, взявшейся за написание романа, просто не нашлось человека, у которого можно было бы попросить совета. Она обращалась к своему бывшему однокласснику, , уже известному к тому времени писателю Абдижамилю Нурпеисову, , просила прочитать первые две главы ее романа. Через два месяца он, как вспоминала Мынжасарова, вернул рукопись со словами: «Не было времени». Однажды, когда она шла по улице, подавленная и неуверенная в себе, ей встретился выдающийся казахский композитор Ахмет Жубанов. Он прочитал рукопись Мынжасаровой за одну ночь и поддержал ее словами: «Что бы ни говорили другие, продолжай писать!»

И хотя некоторые главы романа были опубликованы в журнале «Жұлдыз», отдельной книгой он был напечатан лишь в 1970 году. И премьера принесла автору не радость, а разочарование: редакторы значительно сократили роман.

В конце 1970-х годов директор издательства «Жазушы» Абильмажин Жумабаев предложил Мынжасаровой переиздать роман «Қар қыздары» и даже посоветовал изменить его название на «Женское счастье» («Әйел бақыты»).

Судьба второго романа, «Төзім шеңбері», оказалась еще сложнее. Мынжасарова написала его на основе своего рассказа 1961 года «Толқу» («Волнение») и завершила работу в 1982 году. Однако к тому времени Жумабаев перешел на другую должность, а издательство, по словам самой писательницы, «оказалось в руках людей черствых и безучастных»iМыңжасарова С. Мейірім // Ақ Желкен. – 1996. – №4. – 49-Б. Тогдашний главный редактор Мухтар Магауин вернул рукопись с замечаниями и посоветовал её переработать. Он потребовал убрать места, противоречившие государственной политике, а описание голодных лет «смягчить». Но несмотря на постоянные обещания автору, выход книги раз за разом откладывали, и в итоге роман увидел свет лишь в 1987 году, причем в значительно сокращенном виде. Из восемнадцати печатных листов убрали четыре. Но самым вопиющим оказалось то, что редактор по своему усмотрению переписал первые пятнадцать страниц романа. Оригинальная версия романа, одобренная самой писательницей, дошла до читателя только в 1996 году.

В «Женском счастье» Мынжасарова обращается к обычаю выплаты калыма и институту аменгерства, которые советский дискурс относил к «пережиткам прошлого» и наследию «дикой» культуры. Советская власть объявила калым торговлей людьми, а аменгерство — воплощением угнетения женщин и уже в декабре 1920 года приняла декрет о запрете калыма. За представлением этих обычаев как пережитков «дикой традиции» стояла советская политика «освобождения» казахской женщины от «деспотизма» казахского мужчины. Корни же этой риторики восходят к колониальному дискурсу Российской империи и особенно заметны в трудах чиновников и этнографов периода активизации переселенческой кампанииiБисенова А. Конструкт «Женщина Востока» // Qazaqstan: лабиринты современного постколониального дискурса. – Алматы: Tselinny Publishing, 2023. – Б. 415–416..

Как же эти обычаи изображались Мынжасаровой? Прежде всего она показывала «традиции» в конкретном социально-историческом контексте. В романе Каншайым — девушка из бедной семьи — сосватана за Асыла, сына богача Досана. Автор довольно подробно описывает богатое приданое Каншайым, которое должно было соответствовать размеру уплаченного калыма, служившего, в свою очередь, выражением уважения к девушке. Как поясняет сам рассказчик, первоначально этот обычай возник из благого намерения:

Если сторона жениха дарила скот, семья девушки готовила соответствующее по стоимости, а порой и более богатое приданое. Таким образом, калым предстает не средством «купли-продажи» девушки, а некой «общественной инвестицией» в новую семьюiБисенова А. Конструкт «Женщина Востока» // Qazaqstan: лабиринты современного постколониального дискурса. – Б. 423..

Однако, раскрывая изначально благой смысл обычая, Мынжасарова пытается понять и причины его искажения к началу 20 века. Для этого она погружает читателя в контекст общественно-политических перемен той эпохи. Когда Асыл умирает в пятнадцать лет, Каншайым, еще не успев выйти замуж, становится вдовой. По обычаю аменгерства она должна стать женой его младшего брата, тринадцатилетнего Калдыбека. Но Каншайым не собирается покорно принимать такую судьбу и решает бежать со своим возлюбленным Мусой. Однако, понимая, чем это может обернуться для её родителей, братьев и сестёр, да и для всего аула, она отказывается от своего замысла:

В этой фразе заключена одна из главных идей романа: спор из-за вдовы и спор из-за земли — не обособленные конфликты, а тесно переплетенные явления. И то и другое напрямую связано с колониальной политикой. Особенно ярко это проявлялось в Жетысу, где и разворачиваются события романа, ведь со второй половины 19 века регион стал одним из главных очагов царской колонизации. Если в 1897 году здесь насчитывалось 67 тысяч русских переселенцев, то к 1914 году их число уже достигло 255 тысяч. К тому же наиболее плодородные земли передавались казакам и европейским переселенцам из Центральных регионов Российской империиiБуттино М. Революция наоборот: Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. – Москва: 2007.

В интерпретации Мынжасаровой угнетение женщин и злоупотребление некоторыми обычаями — не просто следствие «традиции», а общественный феномен, возникший в ответ на многовековое колониальное угнетение. Причем аменгерство в её повествовании предстает патриархальным институтом, лишающим свободы не только женщину, но и такого юношу, как Калдыбек. К тому же старшие в романе вовсе не цепляются слепо за предписания «традиций». Родители Асыла, например, убедившись в рассудительности Каншайым и её верности своим принципам чести, разрешают ей выйти замуж за возлюбленного Мусу. Таким образом, женщины в романе показаны не как объекты, оставленные на усмотрение своих «спасителей», а как полноправные субъекты, руководствующиеся собственными нравственными ориентирами. «Традиция» же предстает не застывшим пережитком прошлого, а историческим и социальным процессом, искаженным в условиях колониального контекста.

По словам автора, первой мишенью любой войны становится женщина и ее тело. Во время войны, едва заслышав топот копыт, родители переодевали дочерей в мальчиков, прятали их или старались поскорее выдать замуж и благополучно передать в другую семью. В качестве подтверждения – судьба осиротевшей и оставшейся «без защиты» Зейнегуль.

Сначала она становится жертвой обмана Жумана, антагониста романа, а затем подвергается насилию со стороны и белых, и красных. Но несмотря на это Мынжасарова отказывается изображать Зейнегуль, чья судьба оказалась искалечена, исключительно как робкую «жертву». И хотя жители аула винят в случившемся ее саму, рассказчик дает Зейнегуль возможность высказать свою правду, и в конце концов односельчане начинают уважать ее за стойкость и храбрость.

Во втором романе Мынжасарова еще глубже погружается в тему колониализма. Действие разворачивается в 1930-е годы. Одна из главных тем романа – преодоление советского колониального представления о казахской женщине, особенно сельской, как об «отсталой», «дикой» и «некультурной». Главная героиня Кунсулу – трудолюбивая женщина, которая десять лет поддерживала своего мужа Салкена, пока тот учился в Москве, и одна растила дочь Инкар. Она в одиночку переносила все тяготы жизни в период страшного голода, стараясь оградить от них и мужа, и ребенка. Однако настоящая драма разворачивается после возвращения Салкена с учебы. Пока жена и дочь радуются, предвкушая скорый переезд в город, вернувшийся домой Салкен объявляет, что хочет развестись. По его мнению, Кунсулу совершенно лишена «культуры», да и уровень ее развития не соответствует его собственному.

Кунсулу ничего этого не умеет. Поэтому Салкен считает, что она ему не ровня. Но что же заставило его так изменить свое отношение к жене?

Оказывается, уже три года Салкен состоит в близких отношениях с женщиной по имени Инна. Кунсулу он считает «дикой» именно в сравнении с «культурной» Инной. То есть Инна становится для него олицетворением культуры, а сам Салкен, преклоняясь перед культурными стандартами метрополии, чувствует рядом с ней собственную неполноценность. Увидев библиотеку её отца, где собраны книги классиков от Геродота до Толстого, он сравнивает русскую девушку с «рекой знаний»iМыңжасарова С. Төзім шеңбері. – Б. 37.. В то же время увлечение собственной жены хиссы и эпосами, а также литературой на арабской графике он воспринимает как признак «отсталости». Так писательница показывает, как колониальная культура отчуждает человека от собственной идентичности, сознания и культуры, а взгляд Салкена на Кунсулу, своего рода колониальный gaze, по сути, становится проекцией его собственного отношения к самому себе.

Таким образом, Мынжасарова обращается к теме межнациональных браков, которые в советское время преподносились как свидетельство «дружбы народов». Ее взгляд перекликается с выводами современных исследований межнациональных отношений в советский период, согласно которым в советском дискурсе брак мужчины из Центральной Азии с русской женщиной рассматривался как способ культурной «модернизации»iAdrienne Edgar, Intermarriage and the Friendship of Peoples: Ethnic Mixing in Soviet Central Asia. – Ithaca: Cornell University Press, 2022. – P. 5.. В рамках этого дискурса русская женщина выступала символом современного образа жизни, тогда как местная женщина ассоциировалась с традиционной и потому «отсталой» средой. Для Мынжасаровой представление о казахской сельской женщине как о «некультурной» и «дикой» было следствием именно этой советской концепции «модерности».

В «Круге терпения» Мынжасарова представляет иную модель таких отношений. Позже Кунсулу связывает свою жизнь с Андреем, сыном русского отца и матери-казашки. Андрей уважает казахскую культуру, которой пренебрегал Салкен. Он не только свободно говорит по-казахски, но и играет на домбре, исполняет кюи. Он с уважением относится к жителям аула и хочет жить в селе. Через образ «казахизированного» русского мужчины автор подчеркивает русоцентричную природу дискурса модерности. Вместе с этим она показывает женщину не просто как репродуктивную силу, призванную увеличивать численность нации, а как самостоятельную личность, хранительницу и продолжательницу национальной культуры.

Главное, что Кунсулу не соглашается определять собственную ценность по навязанным извне меркам. И хотя поначалу она воспринимает развод как пятно на своей чести, затем она обращает этот вопрос к самому Салкену, ведь «казахский мужчина никогда не бросал свою семью на произвол судьбы».

Так почему же Салкен оставил семью? Ответ на этот вопрос Мынжасарова ищет в колонизированном сознании Салкена. Ведь Салкен, подобно казахским писателям-мужчинам, воспроизводит представление о казахской женщине, сформированное колониальной политикой и модернистским дискурсом. Усвоенную под влиянием культуры метрополии и ее системы образования колониальную оптику он обращает не только на самого себя, но и на Кунсулу. В результате человеческие качества он начинает оценивать с точки зрения институционального образования и московской «культуры».

Еще одной особенностью творчества Мынжасаровой являлось то, что она показывала казахскую женщину за пределами советского дискурса модерности, помещая ее в том числе и в пространство исламской системы знаний. Если советская идеология объявляла ислам силой, угнетающей женщину, то писательница, напротив, изображает женщин хранительницами и проводниками исламской этики и наследия. Их духовность определялась не учебой в медресе или знанием арабского языка, а усвоенными моральными нормами и повседневными проявлениями, например, благословениями, толкованием снов, рассказами о святых и пророках.

Яркий тому пример – Кадиша из «Женского счастья». Само ее имя отсылает к Хадидже, первой жене пророка Мухаммеда. Кадиша пользуется большим авторитетом в общине. В благословении, которое она дает молодым людям, решившим бежать, она взывает к духам мусульманских пророков и казахских батыров:

Отправляясь на разговор с богачом Елпаном, она говорит, что пришла, уповая на свою покровительницу Бибатиму, а на гнев бая отвечает:

Хотя Кадиша родом из бедного аула, в переговорах с богатым Елпаном она апеллирует к своему статусу матери и в итоге заставляет надменного бая принять ее условия.

В «Круге терпения» Айбарша, мать Кунсулу, также толкует сон дочери, прибегая к исламской лексике:

Эти художественные сюжеты перекликаются и с биографией самой писательницы. Ее мать, партийный работник, хранила Коран в мешочке из синего бархата и прятала его под подушкой. А «Иман шарт» зашивала в ворот одежды и носила у самого сердца. Согласно завещанию, ее похоронили, положив Коран на грудь.

Во время долгих разговоров о религии свекровь рассказывала Мынжасаровой, что в те времена, «когда все казахское считалось преступлением», ей приходилось исповедовать ислам тайноiМыңжасарова С. Мейірім // Ақ Желкен. – № 3. – Б. 33.. Таким образом, и в жизни, и в литературе женщины предстают хранительницами духовной мудрости степи как неотъемлемой части казахской традиции. При этом в «женской» жизни эта традиция проявляется в мелочах — в повседневных действиях, которым обычно не придают особого значения.

Жизнь и творчество Мынжасаровой — уникальное явление, выросшее из самой советской литературы и изнутри подвергшее критике ее колониальные и патриархальные устои. Первая казахская романистка унаследовала жанр, сформированный мужчинами, и превратила его в инструмент женского взгляда. Ее героини — не «погремушки» в чужих руках, а личности, которые сами определяют свою судьбу, свою культуру и собственное представление о справедливости.

Сегодня, когда исполняется тридцать лет со дня выхода полной версии «Круга терпения», обратиться к наследию Мынжасаровой — задача не только литературоведения. Это возможность услышать историю казахской женщины из ее собственных уст и прислушаться к голосу, отказавшемуся быть «погремушкой».